?

Log in

No account? Create an account
Сергей Кривонос

Ушел. Исчез. Растаял наш апрель,
И ничего не дали перемены.
Но ты отныне на стихи мудрей,
А я, увы, мудрее на измену.

Сквозь непогоды мчался за тобой.
Сейчас не горячусь. Боюсь обжечься.
Хотя я до корней волос земной,
Ты смотришь на меня, как на пришельца.

И посреди словесных сквозняков
Живу и верю: все-таки останусь
Твоих надежд извечным должником,
Твоей любви — извечным арестантом.

И вновь весна цветения полна,
И вновь земля цветеньем этим дышит.
А птица, покружившись у окна,
Совьет гнездо под нашей теплой крышей.

К селу, где вечер странно тих,
Шагали двадцать рядовых,
Два командира.
Шли трудно, головы в бинтах,
Шинельки с грязью – нараспах,
Дыра на дырах.

Село стояло у реки,
Курились мирные дымки
И пахли кашей.
А на холме среди берёз
В косых крестах сырой погост
И горстка наших.

…Недолог был тот артналёт,
Залёг среди могилок взвод,
Пока все живы.
И началось… Среди зимы
Уже не мирные дымы –
Огни разрывов.

Дымился опалённый снег,
И как в чумном, кошмарном сне,
Повсюду, рядом
Под бесконечный гром пальбы
Над ними плавали гробы
И пахли смрадом.

Кругом смеялись черепа,
Пусты глазницы – смерть слепа,
Зато мгновенна.
Была могила им окоп,
А в ней уже готовый гроб
С гнильём и тленом.

Всего-то час – и нет берёз,
Уже равнина, не погост,
Их меньше горстки.
Осколок рваный с шипом в лоб –
И взводный повалился в гроб…
Ему по росту.

…Давным-давно их нет в живых.
А было двадцать рядовых,
Два командира.
Где тот погост?
Где те бойцы?
Им уступили мертвецы
Свои квартиры.

Но в мае наступает срок
– Когда в берёзах бродит сок –
Покой нарушив,
Над миром, славя эти дни,
Салюта плавают огни
И… души, души.

Ему едва пятнадцать – сорок ей,
такой неравный вышел мезальянс.
Она в нем образ матери скорей –
что породило этот декаданс?

Да, было и смущенье, что скрывать.
Когда впервые будто господин,
ее нагую он дерзнул обнять,
ему казалось – он поверх вершин!

Себя из детства он упорно гнал.
В нем просыпалось буйство мужика,
который сладость женщины познал!
В тот миг условностей река мелка.

А для нее зарей сверкнул закат.
Хоть возрастом как будто не стара,
но жизни путь ее с тех пор покат,
как почта похоронку принесла.

Предмет ее сегодняшних забот
тогда едва родился. Кто же знал,
что жизнь столь разных странников сведет,
кто вдовий увенчает пьедестал.

Товарками не принят их альянс,
хотя и бранью не осыпан все ж.
У многих сын не мене долговяз –
ужель и он ко вдовам так же вхож?

Война-война как искромсала ты
сердца у вдов и души сыновей.
До срока жен разрушила мечты,
детей до срока сделала взрослей.

Но тем и славна жизнь, что вопреки
канонам и укладам бытия,
не тонет даже в волнах бед реки
уверенность, что надо жить любя.

А здесь что за любовь, так, плоти зов.
Из года в год копимая тоска
забытую в подростке ищет новь.
Когда-то новь и ей была близка.

Тогда, сейчас, вольно со стороны
судить души истерзанный комок.
Кто право дал, и почему должны
тушить неопалимый огонек?

Не тлей, гори, а лучше воспылай,
то сердце, что остуды вопреки
тепло хранило. Отодвинут край.
Не так, не с тем, но все ж они близки.

Ему наука – ей весны глоток.
Ей продолженье лет, ему в года,
что будут впереди, святой зарок –
жену и мать хранить собой всегда.

Неспешно иль спеша текут года,
но результат один – возрос малец.
Согбенный стан, седая борода,
куда девался вдовий удалец?

Да вот он здесь, трясущейся рукой
в строку низает памяти слова.
А кто прочтет? Жизнь стала ведь другой.
Нужна ли память, чем жила вдова?

Последние уходят, кто в войне
своей ногой топтали четкий след.
За ними те, что рождены во тьме,
обречены с рожденья знать где свет.

Мне критик скажет – Хватит слезы лить.
Невзгод минула тяжкая пора.
Выходит, мне всю жизнь свою забыть?
Нет! Та вдова в душе еще жива!

Урок толерантности


Стали блохи гнуть права:
Процветать на теле
Льва.

Жрут живьем, но их не тронь:
Сразу кляузы
И вонь:

Малых обижать нельзя!
Каждой пешке - сан  ферзя!

Что в итоге?
Добрый лох опаршивел,
И подох.

Кто наглее и хитрей,
Тот и стал царем зверей.

Мораль:

Толерантность - ушлый трюк
Паразитов и хитрюг.

Кто вопит:"Блоху не трожь!"-
Идиот,

...коль сам не вошь.

Донецк

           Земля – корабль!            
                Cергей Есенин


1
Ныряешь в сон, выныриваешь в явь.
Мы по шоссе-реке несёмся вплавь,
На «Шевроле» штурмуя расстоянье,
Земные мили вспенив за кормой.
Новоазовск объят вечерней тьмой,
За долгий день он вымотался крайне.

Таможня из окна глотает пыль,
К автомобилю льнёт автомобиль,
Полощет стяг осенний дымный ветер:
Там уголь чёрен, кровь на нём красна
Под синью неба… «Нет, не допоздна.
Досмотрим быстро», – прапор нам ответил.

Получены обратно паспорта,
Шофёр смеётся басом: «От винта!»  –
Рубаха-парень с выучкой шахтёрской.
В Донецк, на полуостров ДНР
«Лачетти» правит на лихой манер,
И семечки мне сыплет полной горсткой.

2
До фронта километров двадцать пять,
Здесь о войне не любят вспоминать,
И так она пылает в каждом слове,
В поступке, взгляде, жесте и судьбе.
 – В пятнадцатом вернулись мы к себе,
Считай, весь год промаявшись в Ростове…

Плывём в Донецк сквозь шхеры блокпостов:
Погашен свет, порядок здесь таков –
Без фар включённых проходить проверку.
«Случалось, дальний врубят, и – огонь, –
Перевернул водитель наш ладонь:
«Мы, словно карпы, сразу пузом кверху».

Не льётся водопадом разговор.
Вопрос – ответ. С низины – на бугор.
Мелькают на обочинах лисицы.
 – Зверья полно, но есть большое «но» –
Охотиться в войну запрещено.
Подумают, что враг сумел пробиться.

3
Пейзаж донецкий с оренбургским схож.
Всё степь да степь… А тракт похож на нож,
Нацеленный Донецку прямо в сердце.
– Враг был отброшен, сломлен, не разбит.
Окраины трясёт, и центр дрожит, –
Вдавил педаль шофёр тяжёлым берцем.

Прекрасный город миллиона роз,
В край терриконов корневищем врос,
С Вождём одно носивший прежде имя,
Вновь по тебе стреляет подлый тать –
По школам бьёт, не в силах дух сломать…
Стерев слезу, прощаешься с родными.

Поверь, Донецк, Россия за спиной.
Ребёнок узнаёт снаряда вой:
– То ж мина, дядя. Видишь – пролетела?
Ныряешь в сон, выныриваешь в явь:
«Спасибо, брат, к причалу катер правь.
Час комендантский нарушать не дело».

4
Стреляя в брата, попадёшь в себя.
Дырявый чёлн хлебнёт воды, скрипя
В последний раз над бурною стремниной.
 – Без Авеля скитаюсь, не живу,
Рассудку вопреки его зову,
Над бездною склонившись – Украиной.

Распахнуто в гостинице окно,
Мы смотрим невесёлое кино –
Трамвай последний проутюжил рельсы,
На улице вечерней – ни души.
Не спит Донецк, живущий не по лжи,
Но под прицелом ВСУ и прессы.

Слова скупые сводок ДНР,
И голубой экран вдруг посерел:
Взмахнула смерть зазубренной косою,
Разрезав нити норн, впуская стынь.
Сражен отец и брат, супруг и сын
В квартале мирном, дочь прикрыв собою.
5
Кровь с рук убийцы временем не смыть.
Газетчиков свидомых тщетна прыть,
Запрыгала на месте пропаганда,
Когда сказали: «Кокорев-полкаш
(Дончане – вот губитель гнусный ваш!)
Отдал приказ, и залпом била банда…

«Земля – корабль!» Есенин, как ты прав!
В ковчеге общем, жалкий скарб собрав,
Плечом к плечу, кто к смерти, кто в бессмертье,
Плывём сквозь галактическую тьму,
Несущие корону и суму
В житейской повседневной круговерти.

Да не померкнет в мире Русский свет!
В годину фронтовую шёл балет
На славной сцене в Оперном донецком.
Как много было радостных минут –
По морю плыл на родину Пер Гюнт,
И нам бы так уплыть в мечтанье детском.

6
«Мой дядя», – говорил мне местный гид, –
«В Сургуте жил – не клят, не мят, не бит.
В нефтянке заработал состоянье.
Построил в Запорожье новый дом,
Машинку приобрёл себе потом,
И денежку скопил на пропитанье.

Нам с мамой не подкинув ни рубля,
Звонит частенько: «Скинуть с корабля
Давно всех вас пора, сепаратисты,
И Украина дальше поплывёт!..»
Записан в «Правый сектор» идиот
И числится одним из активистов».

Им с Кокоревым, видно, по пути…
Брёл Каин грешный – гневно «Уходи!»
Кричали люди и бросали камни.
Стреляя в брата, попадёшь в себя,
Родную кровь неправедно губя.
Срок злодеяньям не бывает давним.

7
Пусть розы, прорастая, рвут снаряд!
Четыре скорби выстроились в ряд,
Взывая к небу чёрным криком бронзы.
Погибшим – память, а живым – урок.
Остановись, не нажимай курок
По злобной воле западного бонзы.

В музее – залы новые войны.
Заблудших души в лапах сатаны
Дрожат от страха и харкают ядом.
Летит в Донецк пылающий свинец.
Мать, всю в слезах, прижмёт к себе отец:
 – Сынок наш пал на поле битвы с адом.

Библиотекарь – юная вдова,
Находит сокровенные слова:
«Приехала к родне да и осталась.
Я здесь нужней, война ж не навсегда,
Вновь расцветут в Донбассе города,
Осталось подождать всего лишь малость».

8
В Макеевке читающей стихи
Готов простить огрехи, не грехи –
Неточность рифм и ритма спотыкачи.
В четырнадцатом начала писать –
И горем переполнилась тетрадь,
Такая, что не плачущий заплачет.

К ней Муза приходила между дел,
Когда закончен вражеский обстрел
И раненые помощь получили.
Харону медный уплатив обол,
Садилась медсестра за шаткий стол
День превращать в рифмованные были.

Бушует Украины водоём –
Майдан, скандал, коррупция, погром.
Неправедные праведными правят.
Лишь доллары иудины в глазах,
Пора прикрыть от срама образа…
В Донецке снова сталь в мартенах плавят.

9
 Я в Оренбург вернусь не налегке.
Слова друзей на русском языке –
Стихи и прозу – соберу в дорогу.
Флаг чёрно-сине-красный и значок
С орлом двуглавым – в сумку на бочок,
И можно в путь обратный, слава Богу.

Опять плывёт по трассе «Шевроле»,
А мысли о растерзанной земле
Тревожат душу, беспокоят сердце:
Одна страна, один родной народ
В прицеле вражьем скоро пятый год.
Откройте дверь, раз отворили сенцы!

В Россию из России – только вслух,
Земля – корабль, и мощный русский дух –
Бессменный кормчий яростной планеты.
Пусть розы, прорастая, рвут снаряд,
Враги в костре истории сгорят,
И мой Донецк пожнёт свои букеты!

1987 год



Стол домашнею снедью уставленный.
Над столом замирает смех:
пьёт отец мой, стоя, за Сталина,
вызывающе глядя на всех.

Он садится, расправив плечи,
фронтовик, работяга-шофёр.
И никто ему не перечит,
все молчат, опуская взор.

Занавески с цветами алыми,
на комоде - заглавием вниз -
два журнала с материалами
критикующими сталинизм.

Ночь, все гости домой отправлены.
Долго в доме не гаснет свет.
Не поверит отец, что неправильно
были прожиты семьдесят лет.
Виктор Гаврилин

Я растерял давно всю лёгкость чувства.
Как тяжко мир впечатался во мне.
Пишу о радости - выходит грустно.
Мне снится горькое и в сладком сне.

О, как ценю я каждое мгновенье,
что в прошлое уходит сквозь меня!
Всё чаще пульс. И нету мне забвенья
в необратимом ускоренье дня.

И всё моё, что прожил я доныне -
уж не моё. И милости ничьей
не вправе ждать я... Мне не до унынья,
не до тоски и прочих мелочей.

Мне этот мир по-полному отвесил,
и я, как Лир, в самом себе царю.
Никто не знает, как я тяжко весел,
никто не видит, как светло горю.

Ленинград

Я слышал сотни раз, простите,
От всяких – там был стар и млад –
Ах, Питер, мой любимый Питер,
Ах, бросьте, что за Ленинград…

Как будто они все с Заставы,
С судостроительного все,
Как будто их могли заставить
Пахать, как белку в колесе.

Как будто им на баррикады
С утра идти, иль в стачке быть,
Как будто они будут рады
Вдруг продолжению борьбы…

Любви не вышло с Петербургом,
И в том бряцании доспеха,
Мне слышится почти с испугом
Все то ж распутинское эхо.

Какой-нибудь столичный пидор,
Опять вздохнет, сто раз подряд –
Ах, Питер, мой любимый Питер…
Но мне роднее Ленинград.

Вопрос



Бессонницы перебирая блёстки –
никчёмность умножая на пустяк,
из хаоса, где всякий смысл двояк,
безлик, ещё не буква и не знак,
а так, всего лишь отблеск, отголоски,
туманность — нечто и ничто,
материи обрывки и полоски,
я ощущаю лишь один вопрос: Я — кто?
Кто я, на этом перекрёстке —
миров, летящих сквозь меня?
Тлен, или завязь нового огня,
свет, или сажа выгоревшей ночи?
Размыто все. Но холод острия,
как к горлу нож, уже заточен,
на оселке хрустящем бытия...
И целый мир так зыбок и непрочен,
и ждёт ответа от меня.
Кто я? Кто я?
Кто я?

Profile

перо
hatins2014
hatins2014

Latest Month

April 2019
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
282930    

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Akiko Kurono